Александр Бормотов: «Прикосновение должно быть свободным»

Известный ревдинский гармонист рассказал о созвучии, потерях и птицах в клетках

«Почему раньше застольные песни не надоедали, ведь народ много лет пел одно и то же? Дело не в песне, а созвучии людей», — уверен Александр Бормотов, гармонист, исполнитель песен. Отыграв двухчасовой концерт в Перми, он на деле доказал верность своих рассуждений. Незнакомые люди, собравшиеся в зале, стали единым целым, стоило лишь пробудить в них это внутреннее созвучие.

На концерт в Пермь Александр Бормотов приехал из родной Ревды на мотоцикле. 40-литровый походный рюкзак вмещает все, что может пригодиться для таких переездов: спальник, палатка, туристический коврик, газовая горелка, котелок. И конечно, концертная гармонь. Она — почти детская, совсем кроха: 12 кнопок с левой стороны и 19 – с правой. Несмотря на свои размеры, бывает разной: звонкой и голосистой, как взрослая гармонь, мягкой и строгой, как академичный баян. В руках Александра Бормотова она может зайтись в Подгорных наигрышах, завестись хулиганскими частушками, выдать «бормотовский» вариант известных рок-композиций и уйти в вираж эпатажного андеграунда.

— То, что я делаю на сцене, — говорит Александр, — это нереализованное хулиганство. Если зрители готовы его воспринять, между нами случается обмен и возникает общность. Гармонь для этого и нужна. Когда люди поют вместе, звук сонастраивает их, позволяет считать себя членом общей стаи и дарит силу. То же самое происходит и во время общей пляски. Топая ногами, человек как бы утверждает, что он — хозяин своей земли. Большая радость, когда люди откликаются тому, что я делаю, когда случается такое прикосновение к зрителю, которое становится общим созвучием.

— В разговорах про музыку и кино вы часто используете слово «прикосновение», утверждая, что вы не профессионал, и что прикосновение дает больше, чем основная работа. «В этот момент я работаю на повышенном осознании», — говорите вы…

— Прикосновение — это выход из привычной среды. Оно нередко вызывает опасение, неуверенность, страх. Если получается их преодолеть, понимаешь, что ты — молодец, живой, способен на созидание.

— Прикосновение — начальная фаза действия. Каков ее итог и стремитесь ли вы к нему?

— Прикосновение для меня — это знакомство. Видимо, итогом знакомства должно стать обладание. Но к нему я не стремлюсь. Прикосновение должно быть свободным. Когда я был парнишкой, мы с друзьями ловили птичек и держали их дома в клетках. У меня жили снегири, щеглики, чечетки, зеленухи, зяблики. В какой-то момент, глядя на них через клетку, я осознал, что птицам эта жизнь не в радость. Тогда я решил, что лучше буду делать кормушки и смотреть на вольных птиц, прилетающих ко мне покушать, чем любоваться на них, заключенных в клетку.

А еще жизнь преподала мне важный урок, который запустил серьезный пересмотр личных ценностей. У меня сгорел дом. Вместе с ним погибли архивы, фотографии, любимые музыкальные диски, географические карты (я занимался туризмом со школьниками) — все спеклось в один комок. После этого я долгое время не покупал книг, музыкальных дисков, ничего не фотографировал. Тогда я понял, что отождествлял себя с тем, что у меня есть. И остро почувствовал, что накопление в любой момент может исчезнуть, тебе ничего не принадлежит. Так какой смысл копить или стремиться к обладанию?

— Вы помните свое первое прикосновение к музыкальному инструменту, свое знакомство с гармонью?

— Конечно. Я «прикоснулся» к инструменту, слушая, как играет мой папа — Виктор Александрович Бормотов. В эти моменты, я чувствовал внутреннюю дрожь. Когда мне исполнилось 10 лет, отец отдал гармонь приятелю. В те времена гармонисты были очень востребованы на свадьбах, но расплачивались с ними не деньгами, а едой и алкоголем. Батя, опасаясь, что сопьется, решил избавиться от музыкального инструмента. Осознав, что больше не услышу батиной гармошки, я рыдал навзрыд. Оказалось, что она была для меня чем-то очень важным. И я понял это, только потеряв возможность прикасаться к ней вновь и вновь.

Вскоре гармонь вернулась домой — новому хозяину она не зашла. Батя подремонтировал инструмент и сказал мне: «Раз ты так рыдал, забирай гармонь и учись играть!». Так я начал осваивать инструмент. С переменным успехом и перерывами дело все-таки пошло. Первая большая радость случилась в тот момент, когда я понял, что мелодия получается, и гармонь разрешила по-настоящему к себе прикоснуться.

— Вы благодарны отцу сегодня за то, что играете на гармони?

— Конечно, и я не раз говорил ему об этом. Но дело даже не в словесной благодарности. Он видит, что я до сих пор играю и мне это нравится. Батя спокойно относится к моей музыке, не хвалит, но и не ругает. Несмотря на то, что ему 80 лет, и сам еще берет в руки гармонь.

— Формат вашего выступления — «неформат», с ваших слов — «выхухоль» — зверек забавный и непонятный…

— Песни моего репертуара из совершенно разных миров. Когда ты выходишь к зрителям с гармонью, многие полагают, что услышат известные застольные песни. А я играю городской романс, авторские и жиганские песни, рок-н-ролл и андерграунд. У зрителей, впервые попавших на мое выступление, случается слом представлений. Кто-то, удивившись, воспринимает мой «неформат». И тогда диалог складывается. Но бывает, что беседа не удается. Как-то я играл в одном заведении. Люди, сидящие за столиком, спросили: «Сколько нужно заплатить, чтобы это не звучало?».

— Как реагируете на такое?

— Нормально. Это дело вкуса. Оно имеет право на существование. Значит, просто не совпали.

— У вас есть песни, которые связаны только с вашей Ревдой?

— Есть, но в основном это частушки. Например, «Наша Ревдинска играет, наша Ревдинска поет, наша Ревдинска отчаянна нигде не пропадет». Но эта частушка есть и в других областях. Примерно также звучит. Или «Мы любили Шалинских, любили Билимбаевских, мы полюбим Кузинских и Нижнесергинских баских». Это наши районы, эти частушки прямо местного значения.

На одном этнографическом фестивале я спел частушку «Как во поле во межи девка пьяная лежит, ну и пусть себе лежит, раз собой не дорожит!». Ко мне подошли барышни, руки в бока уперли и говорят: «А что вы против нас —Меженских имеете?!». Оказывается, они живут на реке Меже. Так что с местными частушками аккуратнее надо быть!

— Ревда — ваш родной город. Это важное для вас место?

— Безусловно. Сейчас я живу на дедовой горке. Так получилось, что мы перевезли в Ревду из деревни маму супруги Марию Тимофеевну и купили для нее дом. Так вот он находился на той же горке, на которой когда-то стоял дом моего деда. Не сказать, что я прямо трепещу... Но сложно описать словами то состояние, когда я выхожу, смотрю на наши горки, на наш завод... Мы привыкли называть все это нашим. Где еще такое может получиться? Только здесь — в Ревде.

— За это место вы держитесь или многократно прикасаетесь к нему?

— Я в нем нахожусь... Если не лукавить, то, пожалуй, за него-то я по-настоящему держусь. Но не обладаю, потому что обладать родиной невозможно. Находиться в том месте, где живешь, то же самое, что дышать: легко, непринужденно, не задумываясь. Но это не мешает ежедневно прикасаться к нему, вновь и вновь ощущая восторг, будто заново с ним знакомясь.

Беседовала Мария Евдокимова, «Салаватский нефтехимик»